Источник: Wiadomości Maryawickie. R.3, №72, 20 czerwca 1911 (перевод с польского) Обычаи в Долгиновском приходе на Беларуси. В начале весны, 23 апреля, приходится день святого Георгия; и, насколько я помню, в приходе установлен праздник. Накануне этого торжества каждая деревня, относящаяся к этому приходу, должна за один день соткать так называемую намитку: кусок холста длиной примерно в восемь или девять локтей; и это нужно за один день напрясть, приготовить и соткать; делают это совместно хозяйки из каждого дома, сколько бы их в деревне ни было: собираются вместе в одной хате, одни прядут лён, другие сматывают пряжу, далее сносят туда инструменты для ткацкого станка, и когда настроят этот станок, одна садится за него, а две или три прислуживают возле неё поочерёдно, пока не закончат работу на этом станке;а те остальные, что без дела, перемывают косточки всему свету.Вечером, по окончании этой намитки, каждая хозяйка приносит из дома по несколько яиц, мяса или колбасы, муки, и начинается приготовление, а затем на всю ночь, до самого рассвета длится угощение. А на другой день, на святого Георгия, с утра берут эту намитку и несут к тому месту, где выгоняют скот в поле, и держат её растянутой, и все гонят скот под этим покрывалом, а иначе и быть не может. А если кто скажет что-то против таких суеверий, то он недоверок. И это ещё не всё; нужно, чтобы из каждого дома хозяйка испекла к этому самому дню по два буханки хлеба; и на святого Георгия с утра должна обнести вместе эти буханки вокруг ржи, а позже принести вместе с намиткой в костёл; и там намитку расстилают на алтаре, и буханки хлеба тоже, - одну кладут на алтарь, а у второй каждый отрезает верхнюю корку, чтобы освящение дошло до середины; а после богослужения освящают и называют это обедней. А потом выходят из костёла, и каждая деревня отдельно толпой устремляется на кладбище к могилам и, садясь в круг возле этого хлеба, весь этот хлеб разрезают пополам; а верхние корки оставляют себе. Затем каждый забирает по одной половине в свою торбу, а вторая половина должна оставаться на месте. А потом нарезают и едят на кладбище; поднимают там такой шум и крик, прямо как в поле возле скота; а крошки отдают нищим. Половину же, которую сохранили у себя, и те верхние корки, что были отрезаны, иные, кто крепко выпили, теряют по дороге, а некоторые донесут до дома и угощают детей по кусочку, а верхнюю корку нужно разделить между домашним скотом. Таких обеден и намиток бывает в году четыре или пять: на святого Георгия, и восьмого мая, на так называемого Миколу, на Зелёные Святки и на Вознесение Пресвятой Девы Марии. Только намитки на эти последние праздники бывают уже купленными в лавке. Каждый раз вместе с этими намитками собирают и деньги и заказывают святую Мессу за четыре рубля, или за пять, или сколько больше соберётся денег. Также, если нет дождя, то договариваются в складчину, и заказывают святую Мессу; если дождя много, - тоже устраивают складчину и заказывают святую Мессу, чтобы он перестал; и народ в это верит. А вот ещё на Зелёные Святки, каждая хозяйка со всего прихода везёт или несёт с собой в костёл кувшин молока, и там его освящают, половину выливают в ушаты, поставленные для этого возле алтаря, а половину оставляют себе, - чтобы потом в корчмах пить с водкой. А то, что наливают в ушаты, бедные люди приходят покупать для пропитания; но ксендзовая экономка отказывает, что нельзя продавать; надо поросят кормить. И кормит день-другой; а далее подходит к ксендзу и жалуется ему:«Ах, пробощ, молоко сильно скисло, боюсь кормить поросят, как бы не заболели». А ксёндз отвечает: «Ну так и не давай; а если скисло, то продай бедным людям, пусть покупают и едят». Вот так и любят благочестивые ксендзы, им по вкусу такая темнота, а в мутной воде хорошо рыбу ловить. А что касается просвещения народа, то им это немило. В мою бытность в 1895 году выхлопотали у губернатора разрешение на школу; и основали её; тем временем проучились одну зиму и вторую, а на третью, начал ксёндз осуждать тех детей и отцов, которые посылали детей в школу, не принимал их к исповеди, стыдил их, ругал как хотел; и говорил: «Не ходите, мы свою устроим школу»; и разрушил её. Ну и нет школы, как не было со времён самой панщины, так и снова нет. Ждали, ждали они ксендзовского устройства школы; и до сих пор не дождались. Тем временем в 1910 году удача улыбнулась нашей деревне Погост,построили школу. А так как не было обустроено отдельного дома для этого, то школа была у хозяина в арендованном доме за 60 рублей в год; а учителя прислали, получающего жалованье 300 рублей в год. Посыпались дети в школу как мак, до ста детей; а так как дом был слишком тесен, то учились в две группы, одна до обеда, а вторая после обеда. Дети начали охотно учиться и хорошо усваивать. На вторую зиму начальство назначило долгиновского ксендза в нашу школу для преподавания религии два раза в неделю, во вторник и пятницу. В первый раз приехал, развлёкся полтора часа; быстро и уехал. До второго раза сожгли то хозяйство, где была школа, и ещё двух соседних хозяев. Ну и нет школы; мебель, что была, сожгли; и книг достаточно, на сто семьдесят рублей казённых вещей для обучения. Потом мы начали совещаться, чтобы нанять дом у другого хозяина под школу. Лавки сделали из досок уже простые и начали заново учить, как и прежде. Дальше благочестивые начали предостерегать того хозяина, у которого школа. Говорят ему: «Зачем ты принял в свой дом школу, подожгут как и первого». А так как у нас до тех пор и слышно не было, чтобы кто-то кого-то поджёг, то хозяин принял это за пустяки. Сразу же в первую неделю с наступлением темноты и подожгли стреху со стороны улицы; но как только люди увидели, потушили. Вскоре едет ксёндз на новое место в школу; а так как он не знал где, то заехал ко мне. На вопрос, где школа, я послал соседского мальчишку проводить до школы. Хлопец, провожая, показывает то место с подожжённой стрехой и говорит: «О, отсюда хотели школу поджечь». Ксёндз на это ни слова; и, будучи в школе, даже не упомянул о пожаре. Через несколько дней подожгли снова соседнюю постройку при школе, и ветер дул на неё; но также, слава богу, строение растащили и потушили. И Бог знает, конец ли на этом: они предпочли бы всю деревню сжечь, лишь бы школы не было. Казимир Карпович из Беларуси. Хотелось бы вставить свои пять копеек, и прокомментировать ситуацию вокруг школ. Для меня во всей этой истории понятно, что дело тут вовсе не в «просвещении» как таковом, на чём настаивает Казимир Карпович. И не важно, слукавил он или искренне так считал. Дело не в долгиновском плебане, якобы страшном реакционере и мракобесе, запрещавшим детишкам тянутся к свету знаний. Дело в столкновении двух противоборствующих идеологий: «русского мира», в лице Российской империи, и «польского мира», выразителем которого являлся католический плебан. Надо ли говорит, что «беларуский мир», никто из них, конечно же, в той схватке за умы подрастающего поколения, в расчёт тогда не брал. Ну и в качестве эпилога пусть выступит крошечная заметка из газеты «Nowa Reforma» за №226, от 19 мая 1913 года, которая гласит: «Осуждение настоятеля. Из Бобруйска сообщают: Судебная палата приговорила к 4 месяцам заключения в крепости ксендза Антония Боровского, настоятеля костёла в Долгинове.Он был обвинён в том, что под угрозой экскомуники [отлучения от церкви] запрещал прихожанам посылать детей в церковно-приходскую школу.»
Ксендз был против школы на русском языке - церковно-приходские были только на русском, но и сам ничего не предложил - странное поведение.
Ну почему же не предложил. Даже негативно настроенный к нему Казимир Карпович не отрицал, что у Боровского имелся нейкий прожект - "Не ходите, мы свою устроим школу". Другое дело, что предложить ксёндз мог что угодно, но как в том анекдоте про слона, - кто же ему даст? "ПРАВОСЛАВИЕ, САМОДЕРЖАВИЕ, НАРОДНОСТЬ". И баста! 1911 год. Излёт империи. Черносотенцы. Все дела. Вся страна как одна большая пороховая бочка. Ну и бахнуло, конечно. А потом 1921 год. Маятник качнулся в обратную сторону, когда настала другая крайность - все "поляки". Был ли пробощ Боровский персонажем "очень странных дел" в окрестностях Долгиново? Нет. Не был. Обычный проводник "польской" идеи. Более того, являлся частью широкой компании по сопротивлению российским властям. Доказательством чему может служить эта газетная вырезка "Przegląd Wileński" от 1915 г., №20:
Спасибо, весьма любопытный образец определённого жанра. И действительно, в начале таки о подумал, что будет о фольклоре, о обычаях.... Так вроде всё и начинается, из далека... как женщины всей деревней холст прядут к празднику... Но, постепенно "краски сгущаются". Проявляется "неприглядная" и даже "аморальная" картина духовного состояния и атмосферы в костёле парафии Долгина. "Увертюра "закончена, аудитория "разогрета" и на "сцене" появляется "главный з злодей"! Вот ОН! Встречайте! (Сразу вспоминается, как в СССР по внеклассному чтению проходили детективную повесть "Ветер рвет паутину!" С той разницей, что в сюжете, "злодеем" там назначен не ксёндз, а баптистский пастырь .) Впечатление в целом - Какое замечательное ток-шоу могло бы получиться! Но, увы! Не было! Не было, тогда ещё телевиденья в Долгинове! Дождался, ли Казимир Карпович телевидения? Знаю только, что бабушка 1899 г. р., внучка православного священника, при переезде из Долгинова в Минск телевизор смотрела с удовольствием. Своими глазами видела и пережила конец: Российской Империи, 2-ой Польской Республики, 3-его Рейха. А кончину СССР и "Лебединое озеро" наблюдала в онлайн по телевизору. В результате - стала грамадзянкай незалежнай Беларусі! В Долгинове семья жила с 20-тых, дружила с семьёй православного священника и младшую тётушку, по настоянию старших сестёр, назвали именем дочери священника - Тамарой. Ни каких "страстей" изложенных в газете К. Карповичем в семье не знали.
Раз уж Вы поделились своим, личным, поделюсь и я. Тем более, что воспоминание это связано косвенно с этнологией. А стало быть за рамки заданной темы мы не выйдем. Доживали как-то в Будславе свой век две старушки: Ядвига и Елена. Были они родными сёстрами, а моему родному деду приходились двоюродными. Одна была замужем, но уже вдовая, а другая никогда замужем так и не была. Я маленьким тогда был, но помню их на излёте их жизни. Как сейчас вижу: некрашеная чёрная хата, внутри всё очень простенько. Но чистенько. Елена в огромных диоптриях сидит на краю железной застеленной кровати, с такими набалдашники из нержавейки. Ядвига сидит на соседней кровати, рядом. У Ядвиги рубленные, грубые, можно сказать мужские черты лица. Она больше в женскую породу пошла по нашей фамилии, а Елена наоборот - все говорили, что в юности она была красавицей. Но случилось несчастье, в молодости конь заехал задним копытом ей в лицо, от чего появился некоторый дефект в речи. Обеим было в начале 90-х чуть за девяносто. Короче, ровесницами века они были. Отец мой навещал их, когда приезжал в отпуск. И вот как-то у них произошёл такой этнологический диалог, которому бы позавидовал сам Клод Леви-Стросс: - А ведь Иисус-то был евреем. - Да нет. Ты что, шутишь что-ли, Чесик? - Так он же в Израиле жил. Там и проповедовал. - В каком Израиле? Что ты такое говоришь? Он в Палестине жил. Нет, евреем он не был. Милые, добрые, наивные старушки "из раньшего времени", как говаривал один персонаж. Родились в Российской империи, чего только не хлебнули за годы лихолетий. Окончили жизнь уже в Республике Беларусь. Похоронены на будславском католическом кладбище, рядом с моим дедом.
